Ирина Ковшарь: В этом городе хорошо только на кладбище

Всехсвятское кладбище – место, где прошлое живет среди старых клёнов, белокаменных саркофагов и заросших дорожек. Уже более тридцати лет искусствовед и первый директор музея «Тульский некрополь» Ирина Григорьевна Ковшарь занимается его изучением.

Мы поговорили с Ириной Григорьевной о том, как в конце 1980-х удалось остановить снос кладбища, почему тульские надгробия уникальны и как работа среди могил изменила её отношение к вере.

– Расскажите о себе.  Как вы пришли к тому, чем занимаетесь сегодня?

- Я родилась в Одессе. Мой отец был офицером. Поэтому сказать, откуда я родом, трудно. Очень много ездили, как все офицерские семьи. Но последнее его место службы было здесь, в Тулу. Он преподавал в Одессе в юридическом училище. Школу закончила в Туле, закончила художественное училище в Одессе. После училища поступила в Институт живописи, скульптуры и архитектуры имени Репина в Питере. тогда так называлось Академия художеств СССР. Были друзья художники. Они меня познакомили с одним московским человеком, который обследовал это кладбище по заданию НИИ искусствознания СССР. Звали его Владимир Александрович Простов. К сожалению, его уже нет.

– Он начал организовывать субботники?

- Это 80-е годы – перестройка, гласность. И тогда методом народной стройки субботниками стали восстанавливать храмы, монастыри. И появился интерес к кладбищам.

Это кладбище подлежало сносу, как и два других исторических тульских ровесников этому. Зареченское и Чулковское. Было известно, что Всехсвятское – исторический объект. Направили сюда Простого и Каткого для составления экспертного заключения, чтобы все сносить. Но они не ожидали того, что увидели. Думали, ну 20 каких-нибудь купеческих надгробий и все. А обнаружили тысячи и тысячи белокаменных надгробий, причём 18-го до начала 20-го века.

Литой чугун. Кресты красивые, кудрявые. И что больше всего их поразила резьба.

Плакальщица – это первая треть XIX века. И в Москве плакальщицы встречаются. Но тульская резьба плюс декоративные элементы, на самом деле они семантические, у них очень глубокий смысл. Они многокачественнее, чем московские надгробия вырезаны.

И они написали такое заключение, что нельзя. Нельзя кладбище уничтожать, его надо изучать. И Министерство культуры поручило мне искусство знания: были выделены деньги, ребята сюда наезжали, обследовали. И познакомились с нашими ребятами из «Молодого коммунара». Был примерно 86-й, 87-й год. Цензура отвалилась. И стали подниматься очень острые вопросы. И журналисты напечатали заметку: а давайте мы устроим субботник!

И вдруг оказалось, что есть в Туле человек, который изучает кладбище. Отец Ростислав Лозинский. Он был человеком уникальным, человеком старой культуры. Старая русская интеллигенция. Все втроём соединились три силы. Журналисты, Лозинские, москвичи. И начались субботники. И длились они долго-долго, до наступления новых времён, когда людей просто поставили перед необходимостью выживать. Потом на сколько-то лет это затихло, а сейчас снова началось.

– Какая у субботников цель?

- Сначала мы прошлогодний мусор будем расчищаем. Потом не выявленные пока ещё памятники выявляем.

–  Кем были люди, приходившие на субботники?

- Абсолютно разные люди. Школьники приходили целыми классами, студенты из педа, из политеха. Рабочие, инженеры. Заведующий лабораторией какого-то там нашего крупного предприятия, другой заведующий лабораторией, сейчас он доктор исторических наук. Самые разные люди, самые разные.

– Чем отличаются люди тогда от людей сейчас?

- Сейчас, вот уже года 3-4 у нас, сколотилось ядро, ходят в основном одни и те же люди, которым нравится это кладбище, история города. Приходят люди и случайно, просто по объявлениям, что-то на сайте прочитали, где-то увидели. Кто-то надолго остаётся, кто-то приходит разок-другой, потом отваливается. Иногородние иногда. Это те, кому что-то интересно в этой жизни. Те, которые живут не инстинктами. Люди почему-то считают, что интеллигент – это люди каких-то профессий. Есть такое понятие в русском менталитете. Интеллигент – это человек культурный внутренний. Он может быть самым, что ни на есть пролетарием.

– Что вас как искусствоведа здесь заинтересовало?

- Когда мы в Тулу приехали, особенно когда я вернулась сюда после Питера, после Одессы...После этих прекраснейших городов... Тула с этими пяти-девятиэтажками, она была чудовищной. А здесь вот, знаете, как душа отдыхает в этом лесу, так вот глаз отдыхает на вот этих вот красотах.

Мне Простов показал саркофаги, я сначала не поверила. Говорю: да это кто-то сделал в стиле. Он ещё показал, ещё, ещё… Когда показал 30-й саркофаг с резьбой, какими-то букетами, с какими-то красотами, пришлось поверить, что это да, это тульская работа.

– Восприятие кладбища после начала работы с ним поменялось?

- Я плотно здесь работала. В начале 90-х я описывала эти надгробия. Описала где-то 3 гектаров общей площади. Порядка полутора тысяч надгробий. И я стала себя чувствовать здесь как дома. У меня появилось чувство хозяйское. И оно меня до сих пор не оставило. Конечно, чтобы изучить это кладбище, это нужно ещё три жизни, к сожалению, мне их никто не даст.

– Как вы относитесь к пластиковым украшениям и венкам на кладбище?

- Ну что тут поделать, живые цветы значительно меньше сохраняются. Да, это мусор, но знак памяти. Другая беда — время от времени власти предлагают устроить здесь санитарную вырубку.

Но после работы биологов этот вопрос затих: оказалось, что кладбище богаче всех парков и скверов Тулы вместе взятых. Это поразительно. Учитывая, что город у нас промышленный, грязный. Парк это одно лёгкое города, а Всехсвятское кладбище - второе.

– Как ваши близкие отнеслись к тому, что вы начали работать над кладбищем? Как относятся сейчас?

- Ну, сейчас ко мне привыкли. Тогда, конечно, немножко смеялись, а многие у виска пальцем крутили. Муж, дети, приходили на субботники. Родители нет. Для них это было странно.

- Как появился тульский некрополь?

- Я работала в 90-х годах в археологическом музее «Тульские древности». И в 94-95-ом, они начали создавать музей. Мне предложили: ну, давай, может, самые красивые, самые ценные исторические надгробия стащим где-нибудь в Кремле, устроим площадку. Я говорю: вы с ума сошли! Модифицировать их надо, изучать на научной базе. В советское время музеи занимались изучением, сохранением и популяризацией памятников культуры. И как-то так получилось, что в 98-м году, опаньки, и муниципальный музей «Тульский некрополь» раз и был создан.

– Что на кладбище откликается вашей душе больше всего?

- Белокаменные надгробия, безусловно. Моя любовь, это вот первая треть 19 века, вот с этой резьбой. Особенно саркофаги с букетами.

До сих пор так и не найдено никаких документов, которые бы нам высветили, кто были эти камнерезы. Они были чисто тульские, потому что нет, нет у нас аналогов. Что-то слегка, чуть-чуть похожее есть у соседей. Ну, в Калуге, например, встречаются. Но больше нет. Ну, в Москве чуть-чуть. Но московские рядом с этими кажутся примитивными по своей резьбе.

– Обычно про кладбище говорят, что это город мёртвых, а слоган Тульского некрополя: Некрополь – город живых. Почему так?

- Ну, тут можно по-разному толковать. Ну, во-первых, все у Бога живы. И для христианина это абсолютно ясно, поскольку для христианина душа человеческая бессмертная. С другой стороны, люди оставили свой след в истории. И нам не гоже это забывать. Просто не мною сказано, что общество, которое не помнит своего прошлого, не имеет будущего.

–  Имеет ли связь кладбище и вера?

- Да, обязательно. Верующему человеку не так страшно умирать, как человеку неверующему. Для человека неверующего, ну вот он умрёт, и все этим кончится. Это страшно. Мы же живём, чувствуем, о чем-то мечтаем, кого-то любим. И вдруг все это кончится? Для верующего человека кончается только плотская жизнь. Но начинается жизненная, начинается жизнь уже безгреховная. И она бесконечна.

– Работа с кладбищем приблизила вас к вере?

- Я человек из советского прошлого. Христианского воспитания не было, зато было атеистическое. Но когда я стала этим заниматься, когда стала думать, ну почему вот здесь колосочки, там виноградики? 

Хлеб и вино. Чудесным образом притворившаяся плоть и кровь Христова, жертва, которая принесена во имя того, чтобы каждый человек, покаявшийся, мог бы от своих грехов избавиться.

У меня кончилось лоскутное восприятие и в жизни Вселенной начала выстраиваться какая-то система. А жить в мире где все взаимосвязано гораздо интереснее. Жизнь становится гораздо интереснее, постижимее.

– Есть ли мифы о кладбище, которые вы бы хотели развеять?

- Ну, меня почти на каждой экскурсии спрашивают, не встречал ли я здесь каких-нибудь таинственных фигур, не слышал ли я здесь каких-нибудь голосов. Нет, со мной такого не случается.

– Как происходит ваша работа и считаете ли вы ее трудной?

- Москвичи составили картосхему, где нанесены все объекты. Я с этой схемой  хожу, выбираю объект,  смотрю, на месте ли он, есть ли тексты, изображения. Очищаю, отмываю, вычитываю, обмеряю, составляю музейное описание. Работа для меня интересная. А если работа интересная, то трудная она или лёгкая никакой роли не играет.

– Что новое поколение должно знать о Всехсвятском?

- Квасной патриотизм — это не патриотизм. Патриотизм должен базироваться на знании собственной истории. Нужно изучать собственную историю. Сейчас стало популярно узнавать историю собственного рода. Так сказать, малая история. А изучая малую историю, ты не можешь не прикоснуться к истории своего отечества. Это интересно узнавать. И этим можно гордиться.

– С начала вашей работы многое изменилось на кладбище?

- Да. И я этим горжусь, честно говоря. Все время приходилось воевать. За отмену этого проекта сноса кладбища, используемую территорию. Сейчас тысячи могил приведены в порядок.

Люди меняется. Последние годы часто обращаются с просьбой помочь найти могилу предков. Значит, им дорога память, даже готовы вкладывать деньги. Это не дешёвое удовольствие, но они это делают.

– Какой фразой вы бы пригласили на субботник наших читателей?

- У нас есть одна фраза, бытующая больше 40 лет. В этом городе хорошо только на кладбище.  Да, это ёрническая немножко фразочка, да, мы сами смеёмся, но здесь действительно хорошо.

Автор: студентка кафедры журналистики ТулГУ Ника Ряховская